Расщепленная суть человеческой природы
Авторы: Огибалов А.А., Погорелый Н.Д.
Человек ушел из животного царства, из мира инстинктивной адаптации, перешел границу природы. Оставаясь частью природы, он уже не может вернуться к изначальному единству. Состояние первоначального единства с природой - это рай, из которого человек однажды был изгнан.
Развитие языка, создание орудий труда, и формирование социальных структур позволили людям создать сложные сообщества и культуры. Этот переход ознаменовался возникновением сознания и самосознания, что привело к осознанию своей уникальности и отделенности от природы. Однако, чем больше цивилизация и социальные нормы выходили на передний план, тем острее начинал ощущаться внутренний конфликт между своей природной сущностью и требованиями общества.
Если мы окунемся в исторический контекст, то еще задолго до появления психоанализа идея о том, что душа человека не является чем-то цельным возникала в самых разных культурах на протяжении веков. Еще в Древней Греции Платон метафорически описывает душу как крылатую колесницу, у которой есть два коня, один конь символизирует рациональное начало, второй - эмоции и только от свободной воли человека зависит какому началу мы отдаем предпочтение.
В мифах, религиозных и философских традициях также можно найти множество примеров расщепленности человеческой души. Например, в христианстве существует концепция первородного греха, согласно которой люди рождаются с внутренней склонностью к греху, в китайской философии существует принцип инь-ян, который отражает баланс противоположных сил, присутствующих во всем сущем, а искусство, будучи одной из важнейших призм человеческой души, через край изобилует ярчайшими примерами на тему расщепленности человеческой души. «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда», в которой, доктор Джекил создает зелье, позволяющее ему превращаться в своего аморального двойника, мистера Хайда, «Преступление и наказание» Федора Достоевского, в котором подробнейшим образом иллюстрируется внутренний конфликт Родиона Раскольникова, «Бойцовский клуб» Дэвида Финчера, «Черный лебедь» Даррена Аронофски, список можно продолжать еще очень долго. Зигмунд Фрейд же в начале XX века «расщепил» психику сначала на бессознательное, предсознание и сознательное, а затем и на более привычные и знакомые большинству «Сверх-Я», «Я» и «Оно».
Впервые Фрейд упомянул о расщеплении в работе «Тотем и табу» (1913), а затем более подробно обсудил этот концепт в работе «Расщепление эго в процессе защиты» (1938). В словаре Лапланша-Понталиса мы можем встретить следующее определение термина «Расщепление»: «Термин Фрейда … внутри Я сосуществуют две психические установки по отношению к внешней реальности, противоречащей влечениям: первая учитывает реальность, вторая - игнорирует ее, выдвигая на первый план желания. Эти установки сосуществуют, не оказывая друг на друга никакого воздействия». Эта формулировка использовалась для описания очень специфического явления при фетишизмах и психозах. Для Фрейда расщепление - результат конфликта; это понятие имеет для него описательное, а не объяснительное значение. Напротив, оно само порождает вопрос: как и почему сознательный субъект оказался оторванным от какой-то части своих представлений?
Расщепление объекта и Эго
Рональд Фейрберн отмечал, что «психика, видимо, использует архаичную агрессию как фактор расщепления Я», расщепление в том понимании, которое мы будем рассматривать далее было впервые описано Фейрберном в его формулировке теории объектных отношений. Оно выглядит как неспособность младенца сочетать удовлетворяющие аспекты родителей (хороший объект) и их фрустрирующие аспекты (неудовлетворяющий объект) в рамках одного индивида, вместо этого младенец фантазируют о них как об отдельных объектах.
Младенец ощущает себя неотделимым от матери, и пока мать с ним, он не чувствует отчуждения. Чувство одиночества у него снимается физическим присутствием матери, контактом с ее грудью и кожей. Однако сталкиваясь с неудовольствием (плохой грудью) младенец ненавидит мать, а соответственно ненавидит себя. Ненависть закладывает основу психической жизни.
Фэйрберн описывал базовую эндопсихическую ситуацию следующим образом: «Первым либидинальным объектом младенца является, конечно, грудь его матери, хотя, вне всякого сомнения, вскоре вокруг этого материнского органа, словно вокруг ядра, начинают формироваться очертания матери как личности». С середины XX века расщепление начинает рассматриваться как обязательный этап для развития психики, оно функционирует как защитный механизм, предшествующий амбивалентности.
«Как мы знаем ни одна мать не способна обеспечить идеальные условия для удовлетворения потребностей младенца, фрустрация неизбежна. Поэтому переживание либидинальной фрустрации вызывает у младенца агрессию по отношению к его либидинальному объекту и таким образом дает начало состоянию амбивалентности…» - пишет Р. Фэйрберн. «Так как для младенца оказывается невыносимым то, что его хороший объект также плох, он стремится облегчить ситуацию, подвергнув расщеплению фигуру матери на два объекта… Поскольку она удовлетворяет его либидинально, она является хорошим объектом, и сколь скоро ей не удается удовлетворить его либидинально, она – плохой объект. Однако ситуация, в которой он теперь очутился, в свою очередь, оборачивается ситуацией, которая серьезно перегружает его способность переносить боль, а также его способность к адаптации. Будучи ситуацией во внешней реальности, это ситуация, которую, как он обнаруживает, он не способен контролировать, и которую, следовательно, он стремится смягчить теми средствами, которые имеются в его распоряжении» – он интернализует свою мать как плохой объект. Мелани Кляйн говорила о расщеплении как о фантазии, которую младенец применяет для разгрузки психического аппарата. Приятные ощущения он способен испытывать при взаимодействии с «хорошей грудью», неудовольствие же, в свою очередь, он испытывает при контакте с «плохой грудью». Данная фантазия позволяет классифицировать ощущения для их сбора и соотносит с единственным знакомым ему объектом, без которого его существование не представляется возможным, с грудью.
У голодного грудного младенца тревога возникает в результате увеличения напряжения, вызванного его физическими потребностями, но у этой тревожной ситуации уже есть еще более ранний прообраз. Фрейд говорил: «Ситуация неудовлетворенности, при которой все раздражения достигают мучительной высоты … должна для младенца быть аналогична переживаниям при рождении, воспроизведением той ситуации опасности». При фрустрации младенец испытывает тревогу, однако, такая реакция, без сомнения, выражается не только в тревожности, но и в гневе. Деструктивные импульсы разрушительны, ввиду чего они несут опасность для собственного организма, именно эта опасность ощущается человеком в виде тревоги. Поэтому тревожность будет брать свое начало в агрессии. М. Кляйн говорит, что раннее Эго мобилизует часть этих инстинктивных побуждений, чтобы защитить себя от другой их части. Таким образом произойдет расщепление между Ид, которое является первым шагом в формировании и инстинктивных запретов, и Супер-Эго и которое может быть тем же самым, что и первичные подавления.
Если тревожность слишком велика или если Эго не может с ней мириться, младенец попытается уклониться от страха перед внешними врагами, регулируя свои ранние механизмы защиты (в особенности проекции). Проекцией своего ужасающего Супер-Эго на свои объекты младенец усиливает свое чувство ненависти по отношению к этим объектам, а значит, и свой страх их, приводящий к тому, что, если его агрессия и тревога являются чрезмерно сильными, внешний мир для него превращается в ужасное место, его объекты – во врагов, а он сам ощущает угрозу преследования со стороны как внешнего мира, так и своих интроецированных врагов. Это будет одновременно предотвращать осуществление каких-либо дальнейших интроекций объектов и останавливать развитие отношения к реальности, младенец будет подвержен страху перед своими уже интроецированными объектами. Враг, который находится внутри самого индивидуума, такой враг, от которого нет спасения.
Избыток подобной тревоги, которая не поддается какой-либо модификации или сдвигу, очевидно, будет порождать особенно жесткие методы защиты. Нарушения в работе механизма проекции, по мнению Мелани Кляйн, сопряжены с отрицанием внутренней психической реальности. Страдающий от всего этого индивидуум отрицает и устраняет не только источник своей тревоги, но также и ее влияние. Целый ряд явлений, характерных для клинической картины шизофрении, который может быть объяснен как попытка отбиться от внутреннего врага, сдержать его или объявить ему бой.
Изучая клиническую картину шизофрении Бион заключал, что основным отличием, по которому дифференцируется психотическая и непсихотическая личности (если такой фактор вообще можно выделить) является жестокое нападение на Эго и матрицу мышления, а также проективная идентификация фрагментов, происходившая в начале жизни пациента. Психотическая личность обладает деструктивным состоянием психики, в ней заключена неистовая сила, которую, как и объект, можно описать как жадную, завистливую, бессердечную и смертоносную. Формируется такая личность посредством взаимоотношений с матерью, оказавшейся неспособной выполнять свои функции принятия, контейнирования и преобразования проецируемых ребенком бурных эмоций.
В своих работах Бион крайне подробно описал последствия неудачи материнского контейнирования. Эти неудачи приводили к развитию деструктивного завистливого суперэго, которое мешало обучаться или поддерживать плодотворные отношения с любым объектом. Он ясно дает понять, что неспособность матери принять проекции своего ребенка воспринимается им как разрушительная атака с ее стороны, целью которой является его связь и общение с ней как со своим хорошим объектом.
Исследуя нарушения мышления, он заключил, что в основе неизбежно лежат нетерпимость к фрустрации и устойчивость механизма патологической проективной идентификации. Вместо того, что пытаться «изменить» фрустрацию путем понимания (тем, что Бион и называл альфа-функцией), личность пытается ИЗБЕГАТЬ фрустрацию посредством проективной идентификации.
Избегать фрустрацию и боль можно атакуя ту часть психического аппарата, которая способна их воспринимать. Границы между Я и внешним миром стираются, а функции общения активно устраняются. Бион описывает это следующим образом: «расщепление Эго на части является настолько интенсивным, что в результате возникает множество мелких фрагментов, которые интенсивно проецируются на объект. Эти фрагменты, изгоняемые посредством проективной идентификации, образуют реальность, заселенную странными объектами, которые становятся еще более болезненными и преследующими, следствием становится еще большее усиление проективной идентификации. Такое патологическое расщепление и проективная идентификации повреждают аппарат восприятия, оценки и ведут к еще большему уходу от реальности». Процесс развития аппарата мышления останавливается, а роль проективной идентификации гипертрофируется. Происходит постоянной изгнание всего, что связано с фрустрацией, болью и осознанием ситуации.
Замкнутый круг, из которого нет выхода, остается лишь бежать. Такой пациент ощущает себя пленником своего психического состояния. Он не может выбраться, так как чувствует, что лишен аппарата для осознания реальности, являющегося столь же важным для спасения, как и свобода, которую страстно желает. Фантазия о заключении усиливается, когда он воспринимает себя окруженным отвергнутыми фрагментами, их присутствие кажется ему угрожающим.
Существует альтернативный вариант развития событий, если степень непереносимости фрустрации не так велика, чтобы начал действовать механизм уклонения, однако, она достаточно сильна, чтобы возобладать над принципом реальности, то личность может развить в себе чувство всемогущества и всезнания, заменяющие процесс научения. В данном случае функция различения правды и лжи не развивается, умственная способность к подлинной символизации не возникает. На место обучения приходит способность к имитации. На раннем этапе эта способность нужна, так как является естественной стадией в развитии любого нормального ребенка, однако, у психотических детей (завистливых и явно неспособных терпеть фрустрацию) эта имитация заменяет собой научение, основанное на понимании, усвоении и манипулированию символами. Отличие заключается в том, что отсутствует способность использовать нормальную проективную идентификацию для научения: проецируя, человек путает и полностью перестает видеть разницу между Я и объектом.
Защиты психотической личности, атака на установление связей, надменность. Психотик атакует все связи, которые могут вести к прогрессу в каком угодно направлении. Немедленно атакуются связи с объектом и различными аспектами своего Я, связи внутренней и внешней реальности с аппаратом восприятия этих реальностей. В результате этих атак в психотической части остаются лишь сугубо логические, почти математические отношения, которые исключают эмоции. Эти сохранившиеся связи свойственным перверзному, жестокому и бесплодному (стерильному) характеру, им сопутствуют высокомерие, глупость и любопытство. Доминация инстинкта смерти приводит к тому, что возникает чувство, которое Бион называл надменностью. Психотик не может испытывать благодарность, так как другие его не интересуют, они для него неживые объекты, которые используются им соответствующим образом.
Мышление матери порождает мышление ребенка и согласно модели Биона главная проблема психики состоит в том, чтобы трансформировать впечатления, чувственные переживания в эмоциональный опыт. То есть эта аффективная составляющая психики по мнению Биона является главным способом мышления человека.
В концепции Биона есть идея о том, что у всех нас есть преконцепции, мы не приходим неподготовленными в этот мир. Однако, если мы не сможем использовать способности взрослой психики мамы, то наша преконцепция ни на что не годна. Мы учимся всему по образу и подобию.
Согласно теории Фрейда, в психическом развитии есть момент, в котором есть только влечение к смерти. Однако, столкнувшись с внешней реальностью - производится защитный маневр, влечение к смерти проецируется вовне. Там оно обнаруживает материнскую психику, объект, который связывает влечение к смерти младенца с помощью либидо. После этого в связанном состоянии оно поступает обратно в психику младенца, формируя объекты хорошего качества.
При наличии достаточного количества хороших объектов, психического становится много - мышление продолжает свое развитие, однако, когда мать недостаточно хороша, она не в состоянии связать влечение к смерти, и она отправляет его обратно.
Влечение к смерти, помещенное в аппарат младенца без изменений неизбежно будет приводить к образованию большого количества внутренних объектов, которые будут поедать психическую ткань, создавая невероятной силы разрывы.
Психика и тело
Фрейд отмечал, что именно телу принадлежит главенствующая роль в мыслительном процессе. Его присутствие становится основополагающим для формирования ментальных репрезентаций, потому что он соединяется с репрезентацией объекта, возникающей в результате восприятия, образуя первоначальную смесь влечений, из которой возникает всё разнообразие ментальных репрезентаций. Следовательно, мы можем сделать вывод, что его отсутствие обделяет чем-то очень важным объектные репрезентации, которые нацелены на поиск сообщений, поступающих от тела, для формирования ментальных репрезентаций.
Если эти телесные сообщения, источники влечений, отсутствуют, то работа мысли затрудняется; она как будто теряет ориентир. Фрейд говорит, что в таком случае объекты восприятия остаются непонятыми. Поэтому именно телесные потребности расчищают путь для мыслительного процесса и придают ему направление, смысл. В их отсутствие мышление сводится к бесконечной череде повторений бессмысленного перцептивного опыта.
Согласно подходу парижской школы психосоматики, человек – это психосоматическая единица, функционированием которой управляет психика. Жак Андре пишет о том, что психика и сома два сообщающихся сосуда, и чем полнее один, тем свободней другой. Чем более ассоциативная психика, чем больше продукции она выдает (даже патологической), тем меньше поражается сома (Андре 2022). На сегодняшний день в психосоматической школе выделяется три основных пути совладания перед возбуждением.
Первый – психический: на нем происходит вся ассоциативная деятельность касательно репрезентаций (под этим уровнем понимается вся совокупность как сознательных, так и бессознательных психических процессов).
Второй – поведенческий, у большинства пациентов выражение происходит именно на поведенческом уровне (именно она выходит на передний план в шизоидно-параноидной позиции, в ней нет места мысли и фантазии, активная и гиперактивная жизнь. Этот уровень включает в себя все типы поведения от нормального до девиантного и патологического).
Третий уровень – соматический, выражение на этом уровне совершается в том случае, когда более высокие уровни перестают быть эффективными (появление соматических симптомов и заболеваний).
Аналитики описывали постоянное балансирование, которое происходит между психическим и соматическим и что, если психический конфликт не способен разрешиться, работа вытеснения может приводить к соматическому кризису.
Исследуя клинику психосоматического пациента аналитики французской школы обнаружили специфический разрыв между сознательным Я и бессознательным оператуарного пациента. Пьер Марти в своей работе «О состоянии дезорганизующего Я» обратил внимание, что на то, что этот разрыв приводит не только к изменению способов мышления, но и к сокращению части аффектов и фантазмов в сознательной психической жизни. Мысль становится оператуарной, лишенной аффективного и фантазматического измерений, сами же аффекты в связи с разрывом между сознательным и бессознательным оказываются подавленными и «замороженными», не фигурирующими в поле психических репрезентаций. Это заключение в дальнейшем привело к описанию оператуарного уровня мышления.
Впервые термин оператуарное мышление был представлен в 1962 году, Пьер Марти и Мишель де М’Юзан характеризовали его следующим образом: «… с самого начала подчеркивается, что речь идёт о мышлении, полностью отмеченном печатью негативности: бедность фантазматической жизни, бедность аффективной жизни, бедность символизации, бедность историзации в дискурсе».
Это мышление, которое действует, а не думает. «Оператуарное мышление основано на Супер-Эго, но, если поразмыслить, то мы поймём, что оно не выходит за рамки конформизма. Другими словами, субъект совершенно не способен на что-то большее, чем поверхностная идентификация с правилами, мельком увиденными через несколько персонажей», - пишут авторы. Андре Грин называл оператуарное мышление «бредом без бреда». Это своего рода базовое мышление, скелет. Мышление, которое сводится к фактическому, непосредственному значению. Структура оператуарного мышления напоминает структуру бреда, но при этом отсутствуют элементы бреда и галлюцинаций. Оператуарное мышление не одето в аффекты, фантазмы, индивидуальные репрезентации. Это мышление-скелет, которое строится на непосредственном восприятии.
Когда мышление оживляется ансамблем аффектов, состояний, исходящих от тела, мы можем сказать: «Это мышление принадлежит мне». В случае оператуарного мышления субъект не чувствует, что мышление полностью принадлежит именно ему, что это его мышление. Это мышление всех. Для того, чтобы переживать, ощущать то, что мышление является нашим собственным, нужны аффекты. Таким образом оно приближается к мышлению, основанному только на галлюцинациях. «… монструозное мышление. Оно едва видно и слышно, однако, при всей своей молчаливости, оно несёт в себе мощный потенциал разрушения. Оно стирает изначальную, живую суть мышления. Оно становится не-мышлением. Мышление утрачивает свою изначальную функцию проработки и интеграции жизни влечений для психосоматической единицы, которую представляет человек. У него остается одна положительная сторона - защита «Я», хотя и очень ненадёжная. Оно защищает «Я» от распада его организации, оператуарное мышления используется «Я» как последнее средство защиты», - пишет Смаджа в работе «Картография оператуарного мышления».
Описывая травматическую модель оператуарной жизни, Мишель Фэн создал модель, основанную на ранней бессоннице младенца. Он рассматривает оператуарное мышление как процесс самоуспокоения, направленный на то, чтобы погасить избыток внутренних травматических возбуждений при помощи негативизирующего возбуждения, которое исходит от влечения к смерти. Словно инстинкт смерти зачитывает колыбель инстинкту жизни.
Таким образом, оператуарное мышление – это состояние, которое выражается пустотой в мыслительных и аффективных процессах. Радикальное дезинвестирование, которое приводит к ощущению внутренней пустоты, и, главное, сопровождается мыслительной пустотой с торможением всех репрезентативных способностей. Мышление является результатом психической жизни. А желание лежит в основе мышления. Последний оплот обороны от своей собственной деструктивности.
Дементализация
Психоаналитическая картина соматических пациентов указывает на разрыв между психическим и соматическим, и авторы психосоматической школы сделали вывод, что данный разрыв заставляет обращаться к непсихическим путям и исходам, а именно к поведенческим и соматическим.
Различные авторы смотрели на формирование этого разрыва под разными углами, Пьер Марти говорил о дементализации. Процессе, который соответствует стиранию механизмов ментализации. Дезобъектализирующая функция приводит к тому, что объект утрачивает свои объектные качества, статус объекта. Начинает орудовать деконструирующая сила, которая стирает основы, на которых была построена психическая организация субъекта. Это приводит к ослаблению энергетического сцепления влечений, в результате чего влечения развязываются и высвобождается деструкция.
Описывая процесс дементализации, Андре Грин выделил 2 основных этапа: во-первых, объект лишается его объектных свойств, а затем и сам субъект лишается своих субъектных качеств. Иными словами, сначала устанавливается режим дезобъектализации, затем десубъектализации, расщепление объекта и Эго. Дезобъектализация описывается как следствие раннего травматизма, когда (например, как в случае мертвой матери) происходит деинвестирование объекта. Ф. Дюпарк назвал данный процесс мутилирующим расщеплением. Он описывал травматический резонанс, приводящий к развязыванию влечений, что приводило к стремлению получить разрядку в поведении и описанной выше дезобъектализации.
Если мать недостаточно инвестирует своего ребенка и не способствует достаточному смешению влечений, у того отсутствует первоначальный период позитивного опыта ласки, обязательного для галлюцинаторной реализации. Первоначальное вытеснение терпит крах, и это, по мнению Ж. Швека, есть первое проявление оператуарного функционирования.
Родительское влияние благоприятствует или, наоборот, препятствует развитию. У очень маленького ребенка избыток удовольствия, равно как и избыток неудовольствия, может вызвать травму.
Мать, которая отслеживает физические и психические проявления своего ребенка, чтобы жёстко подавить их, создает невероятной силы разрывы. Такая мать не может стать основной идентичности, так как она не способна трансформировать соматические потребности ребёнка в психические единицы.
Телесные ощущения, состояния тела и первые аффективные проявления не могут стать первым источником самоощущения ребенка, а в следствии заложить основу для формирования его собственной субъектности. Такая мать лишает ребенка возможности их получить. В результате его Эго будет создаваться на основе сомато-психического расщепления, а его психическая организация будет лишена кирпичиков, необходимых для развития ментальных представлений и мышления.
Тогда вместо того, чтобы идти на сближение с миром, младенец, уподобляясь матери идет на отдаление, постепенно диссоциируя от своего тела, от своих желаний, от себя.
Теоретические выводы
Фрейд считал, что расщепление является результатом внутреннего конфликта, где в сознании сосуществуют две установки: одна учитывает реальность, другая игнорирует её в пользу желаний.
В последующем психоаналитики начала рассматривать расщепление как защитный механизм, который помогает младенцу сочетать удовлетворяющие и фрустрирующие аспекты родителей, что и приводит к расщеплению матери на два объекта: хороший и плохой.
Внешняя среда и взаимодействие с объектами в раннем детстве, играют ключевую роль в формировании расщепления и психических защит, Рональд Фейрберн и Мелани Кляйн рассматривали как внешняя среда формирует объектные отношение и то, каким образом тревога и агрессия у младенца возникают в результате фрустрации и неудовлетворённости. Мелани Кляйн описала расщепление как фантазию для разгрузки психического аппарата, где младенец различает «хорошую» и «плохую» грудь, отметив, что расщепление помогает младенцу справиться с амбивалентностью своих чувств и является защитным механизмом.
Агрессивные и деструктивные импульсы тесно связаны с тревожностью, формируя основу для дальнейшего психического развития и защитных механизмов, однако, если фрустрация была избыточной, то дальнейшее развитие психики затормаживается, психотические механизмы закрепляются и уже во взрослом возрасте расщепление помогает человеку справляться с внутренними конфликтами и фрустрацией.
Опираясь на свои наблюдения за психотическими пациентами, у которых расщепление и проективная идентификация проявлялись наиболее ярко, Уилфред Бион отмечал, что такие пациенты часто не способны различать реальность и свои фантазии, а их внутренний мир переполнен агрессией и страхом, проецируемыми на окружающих. Акцентируя внимание на концепциях контейнирования и проективной идентификации, Бион описал состояние «психотической личности», в котором расщепление наравне с проективной идентификации становятся доминирующими механизмами, в результате чего происходят атаки на мышление и аппарат восприятия.
В своих работах Бион подчёркивал, что мать (или терапевт) должна действовать как контейнер для эмоциональных проекций ребёнка. Мать принимает негативные чувства ребёнка, перерабатывает их и возвращает в более управляемой форме, что способствует развитию у ребёнка способности к саморегуляции.
Французская психосоматическая школа, включая таких авторов как Клод Смаджа и Андре Грин, рассматривает расщепление как центральный механизм, связывающий психические конфликты с соматическими проявлениями. Их работы подчёркивают важность символизации, эмоциональной регуляции и объектных отношений в понимании и лечении психосоматических заболеваний.
Грин вводит концепцию «негативности» и рассматривает её как центральный аспект психического функционирования. Он считал, что расщепление может быть связано с негативными аспектами психики, такими как отсутствие или потеря объекта, которые не могут быть полностью интегрированы в сознание и поэтому проявляются через тело.
В своей работе Грин анализировал, как нарушения в ранних объектных отношениях могут приводить к расщеплению. Он считал, что дефицитарные или травматические взаимодействия с первичными объектами (например, родителями) могут препятствовать интеграции психического опыта, что в свою очередь способствует соматизации.
Смаджа считал, что расщепление является центральным механизмом, через который психические конфликты могут проявляться на соматическом уровне. Это означает, что психические страдания могут находить свое выражение в теле, когда не удаётся интегрировать конфликтующие аспекты психики.
Одним из ключевых моментов в теории Смаджа является идея, что неспособность символизировать эмоции и переживания приводит к их прямому выражению через тело. Таким образом, соматические симптомы становятся своеобразной формой «языка тела», когда психические содержания не могут быть адекватно выражены словами или символами.
Тело играет главенствующую роль в мыслительном процессе, соединяясь с репрезентацией объекта и формируя разнообразие ментальных репрезентаций, и представив понятие «оператуарное мышление» учёные Парижской школы выдвинули гипотезу о том, что посредством оперптуарного мышления человек устанавливает контакт с бессознательным на архаических уровнях и по ту сторону первых интегрирующих разработок фантазматической жизни. Исключение тела из процесса влечений приводит к лишению субъективности и к негативизации мыслительных процессов.
Расщепление оператуарного уровня словно разрывает субъективность на репрезентируемую и нерепрезентируемую части. Однако, факт отщепления от себя следов первичного травматического опыта не приводит к его исчезновению. Он заставляет его исчезнуть лишь для сознательной субъективности, он не делает его исчезнувшим для «бессознательной» субъективности в смысле расщепления, которое сохраняет его следы.
Как говорил Клод Смаджа: «нормальное мышление состоит как из восприятий реальности, так и из аффектов, которые придают смысл и наполняют реальность, оно также состоит из личных, индивидуальных фантазмов, которые ассоциативно связываются с аффектами и реальностью. И всё это окружение, среда делают это мышление живым». Конечно, абсолютно нормального мышления не существует. Но мышление, которое мы называем нормальным, словно одето в аффекты, фантазмы, репрезентации. Оно воспринимает и учитывает реальность (хоть она и непознаваема до конца). Если этого не будет, мы попадаем в психоз.
Авторы: Огибалов А.А., Погорелый Н.Д.
Человек ушел из животного царства, из мира инстинктивной адаптации, перешел границу природы. Оставаясь частью природы, он уже не может вернуться к изначальному единству. Состояние первоначального единства с природой - это рай, из которого человек однажды был изгнан.
Развитие языка, создание орудий труда, и формирование социальных структур позволили людям создать сложные сообщества и культуры. Этот переход ознаменовался возникновением сознания и самосознания, что привело к осознанию своей уникальности и отделенности от природы. Однако, чем больше цивилизация и социальные нормы выходили на передний план, тем острее начинал ощущаться внутренний конфликт между своей природной сущностью и требованиями общества.
Если мы окунемся в исторический контекст, то еще задолго до появления психоанализа идея о том, что душа человека не является чем-то цельным возникала в самых разных культурах на протяжении веков. Еще в Древней Греции Платон метафорически описывает душу как крылатую колесницу, у которой есть два коня, один конь символизирует рациональное начало, второй - эмоции и только от свободной воли человека зависит какому началу мы отдаем предпочтение.
В мифах, религиозных и философских традициях также можно найти множество примеров расщепленности человеческой души. Например, в христианстве существует концепция первородного греха, согласно которой люди рождаются с внутренней склонностью к греху, в китайской философии существует принцип инь-ян, который отражает баланс противоположных сил, присутствующих во всем сущем, а искусство, будучи одной из важнейших призм человеческой души, через край изобилует ярчайшими примерами на тему расщепленности человеческой души. «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда», в которой, доктор Джекил создает зелье, позволяющее ему превращаться в своего аморального двойника, мистера Хайда, «Преступление и наказание» Федора Достоевского, в котором подробнейшим образом иллюстрируется внутренний конфликт Родиона Раскольникова, «Бойцовский клуб» Дэвида Финчера, «Черный лебедь» Даррена Аронофски, список можно продолжать еще очень долго. Зигмунд Фрейд же в начале XX века «расщепил» психику сначала на бессознательное, предсознание и сознательное, а затем и на более привычные и знакомые большинству «Сверх-Я», «Я» и «Оно».
Впервые Фрейд упомянул о расщеплении в работе «Тотем и табу» (1913), а затем более подробно обсудил этот концепт в работе «Расщепление эго в процессе защиты» (1938). В словаре Лапланша-Понталиса мы можем встретить следующее определение термина «Расщепление»: «Термин Фрейда … внутри Я сосуществуют две психические установки по отношению к внешней реальности, противоречащей влечениям: первая учитывает реальность, вторая - игнорирует ее, выдвигая на первый план желания. Эти установки сосуществуют, не оказывая друг на друга никакого воздействия». Эта формулировка использовалась для описания очень специфического явления при фетишизмах и психозах. Для Фрейда расщепление - результат конфликта; это понятие имеет для него описательное, а не объяснительное значение. Напротив, оно само порождает вопрос: как и почему сознательный субъект оказался оторванным от какой-то части своих представлений?
Расщепление объекта и Эго
Рональд Фейрберн отмечал, что «психика, видимо, использует архаичную агрессию как фактор расщепления Я», расщепление в том понимании, которое мы будем рассматривать далее было впервые описано Фейрберном в его формулировке теории объектных отношений. Оно выглядит как неспособность младенца сочетать удовлетворяющие аспекты родителей (хороший объект) и их фрустрирующие аспекты (неудовлетворяющий объект) в рамках одного индивида, вместо этого младенец фантазируют о них как об отдельных объектах.
Младенец ощущает себя неотделимым от матери, и пока мать с ним, он не чувствует отчуждения. Чувство одиночества у него снимается физическим присутствием матери, контактом с ее грудью и кожей. Однако сталкиваясь с неудовольствием (плохой грудью) младенец ненавидит мать, а соответственно ненавидит себя. Ненависть закладывает основу психической жизни.
Фэйрберн описывал базовую эндопсихическую ситуацию следующим образом: «Первым либидинальным объектом младенца является, конечно, грудь его матери, хотя, вне всякого сомнения, вскоре вокруг этого материнского органа, словно вокруг ядра, начинают формироваться очертания матери как личности». С середины XX века расщепление начинает рассматриваться как обязательный этап для развития психики, оно функционирует как защитный механизм, предшествующий амбивалентности.
«Как мы знаем ни одна мать не способна обеспечить идеальные условия для удовлетворения потребностей младенца, фрустрация неизбежна. Поэтому переживание либидинальной фрустрации вызывает у младенца агрессию по отношению к его либидинальному объекту и таким образом дает начало состоянию амбивалентности…» - пишет Р. Фэйрберн. «Так как для младенца оказывается невыносимым то, что его хороший объект также плох, он стремится облегчить ситуацию, подвергнув расщеплению фигуру матери на два объекта… Поскольку она удовлетворяет его либидинально, она является хорошим объектом, и сколь скоро ей не удается удовлетворить его либидинально, она – плохой объект. Однако ситуация, в которой он теперь очутился, в свою очередь, оборачивается ситуацией, которая серьезно перегружает его способность переносить боль, а также его способность к адаптации. Будучи ситуацией во внешней реальности, это ситуация, которую, как он обнаруживает, он не способен контролировать, и которую, следовательно, он стремится смягчить теми средствами, которые имеются в его распоряжении» – он интернализует свою мать как плохой объект. Мелани Кляйн говорила о расщеплении как о фантазии, которую младенец применяет для разгрузки психического аппарата. Приятные ощущения он способен испытывать при взаимодействии с «хорошей грудью», неудовольствие же, в свою очередь, он испытывает при контакте с «плохой грудью». Данная фантазия позволяет классифицировать ощущения для их сбора и соотносит с единственным знакомым ему объектом, без которого его существование не представляется возможным, с грудью.
У голодного грудного младенца тревога возникает в результате увеличения напряжения, вызванного его физическими потребностями, но у этой тревожной ситуации уже есть еще более ранний прообраз. Фрейд говорил: «Ситуация неудовлетворенности, при которой все раздражения достигают мучительной высоты … должна для младенца быть аналогична переживаниям при рождении, воспроизведением той ситуации опасности». При фрустрации младенец испытывает тревогу, однако, такая реакция, без сомнения, выражается не только в тревожности, но и в гневе. Деструктивные импульсы разрушительны, ввиду чего они несут опасность для собственного организма, именно эта опасность ощущается человеком в виде тревоги. Поэтому тревожность будет брать свое начало в агрессии. М. Кляйн говорит, что раннее Эго мобилизует часть этих инстинктивных побуждений, чтобы защитить себя от другой их части. Таким образом произойдет расщепление между Ид, которое является первым шагом в формировании и инстинктивных запретов, и Супер-Эго и которое может быть тем же самым, что и первичные подавления.
Если тревожность слишком велика или если Эго не может с ней мириться, младенец попытается уклониться от страха перед внешними врагами, регулируя свои ранние механизмы защиты (в особенности проекции). Проекцией своего ужасающего Супер-Эго на свои объекты младенец усиливает свое чувство ненависти по отношению к этим объектам, а значит, и свой страх их, приводящий к тому, что, если его агрессия и тревога являются чрезмерно сильными, внешний мир для него превращается в ужасное место, его объекты – во врагов, а он сам ощущает угрозу преследования со стороны как внешнего мира, так и своих интроецированных врагов. Это будет одновременно предотвращать осуществление каких-либо дальнейших интроекций объектов и останавливать развитие отношения к реальности, младенец будет подвержен страху перед своими уже интроецированными объектами. Враг, который находится внутри самого индивидуума, такой враг, от которого нет спасения.
Избыток подобной тревоги, которая не поддается какой-либо модификации или сдвигу, очевидно, будет порождать особенно жесткие методы защиты. Нарушения в работе механизма проекции, по мнению Мелани Кляйн, сопряжены с отрицанием внутренней психической реальности. Страдающий от всего этого индивидуум отрицает и устраняет не только источник своей тревоги, но также и ее влияние. Целый ряд явлений, характерных для клинической картины шизофрении, который может быть объяснен как попытка отбиться от внутреннего врага, сдержать его или объявить ему бой.
Изучая клиническую картину шизофрении Бион заключал, что основным отличием, по которому дифференцируется психотическая и непсихотическая личности (если такой фактор вообще можно выделить) является жестокое нападение на Эго и матрицу мышления, а также проективная идентификация фрагментов, происходившая в начале жизни пациента. Психотическая личность обладает деструктивным состоянием психики, в ней заключена неистовая сила, которую, как и объект, можно описать как жадную, завистливую, бессердечную и смертоносную. Формируется такая личность посредством взаимоотношений с матерью, оказавшейся неспособной выполнять свои функции принятия, контейнирования и преобразования проецируемых ребенком бурных эмоций.
В своих работах Бион крайне подробно описал последствия неудачи материнского контейнирования. Эти неудачи приводили к развитию деструктивного завистливого суперэго, которое мешало обучаться или поддерживать плодотворные отношения с любым объектом. Он ясно дает понять, что неспособность матери принять проекции своего ребенка воспринимается им как разрушительная атака с ее стороны, целью которой является его связь и общение с ней как со своим хорошим объектом.
Исследуя нарушения мышления, он заключил, что в основе неизбежно лежат нетерпимость к фрустрации и устойчивость механизма патологической проективной идентификации. Вместо того, что пытаться «изменить» фрустрацию путем понимания (тем, что Бион и называл альфа-функцией), личность пытается ИЗБЕГАТЬ фрустрацию посредством проективной идентификации.
Избегать фрустрацию и боль можно атакуя ту часть психического аппарата, которая способна их воспринимать. Границы между Я и внешним миром стираются, а функции общения активно устраняются. Бион описывает это следующим образом: «расщепление Эго на части является настолько интенсивным, что в результате возникает множество мелких фрагментов, которые интенсивно проецируются на объект. Эти фрагменты, изгоняемые посредством проективной идентификации, образуют реальность, заселенную странными объектами, которые становятся еще более болезненными и преследующими, следствием становится еще большее усиление проективной идентификации. Такое патологическое расщепление и проективная идентификации повреждают аппарат восприятия, оценки и ведут к еще большему уходу от реальности». Процесс развития аппарата мышления останавливается, а роль проективной идентификации гипертрофируется. Происходит постоянной изгнание всего, что связано с фрустрацией, болью и осознанием ситуации.
Замкнутый круг, из которого нет выхода, остается лишь бежать. Такой пациент ощущает себя пленником своего психического состояния. Он не может выбраться, так как чувствует, что лишен аппарата для осознания реальности, являющегося столь же важным для спасения, как и свобода, которую страстно желает. Фантазия о заключении усиливается, когда он воспринимает себя окруженным отвергнутыми фрагментами, их присутствие кажется ему угрожающим.
Существует альтернативный вариант развития событий, если степень непереносимости фрустрации не так велика, чтобы начал действовать механизм уклонения, однако, она достаточно сильна, чтобы возобладать над принципом реальности, то личность может развить в себе чувство всемогущества и всезнания, заменяющие процесс научения. В данном случае функция различения правды и лжи не развивается, умственная способность к подлинной символизации не возникает. На место обучения приходит способность к имитации. На раннем этапе эта способность нужна, так как является естественной стадией в развитии любого нормального ребенка, однако, у психотических детей (завистливых и явно неспособных терпеть фрустрацию) эта имитация заменяет собой научение, основанное на понимании, усвоении и манипулированию символами. Отличие заключается в том, что отсутствует способность использовать нормальную проективную идентификацию для научения: проецируя, человек путает и полностью перестает видеть разницу между Я и объектом.
Защиты психотической личности, атака на установление связей, надменность. Психотик атакует все связи, которые могут вести к прогрессу в каком угодно направлении. Немедленно атакуются связи с объектом и различными аспектами своего Я, связи внутренней и внешней реальности с аппаратом восприятия этих реальностей. В результате этих атак в психотической части остаются лишь сугубо логические, почти математические отношения, которые исключают эмоции. Эти сохранившиеся связи свойственным перверзному, жестокому и бесплодному (стерильному) характеру, им сопутствуют высокомерие, глупость и любопытство. Доминация инстинкта смерти приводит к тому, что возникает чувство, которое Бион называл надменностью. Психотик не может испытывать благодарность, так как другие его не интересуют, они для него неживые объекты, которые используются им соответствующим образом.
Мышление матери порождает мышление ребенка и согласно модели Биона главная проблема психики состоит в том, чтобы трансформировать впечатления, чувственные переживания в эмоциональный опыт. То есть эта аффективная составляющая психики по мнению Биона является главным способом мышления человека.
В концепции Биона есть идея о том, что у всех нас есть преконцепции, мы не приходим неподготовленными в этот мир. Однако, если мы не сможем использовать способности взрослой психики мамы, то наша преконцепция ни на что не годна. Мы учимся всему по образу и подобию.
Согласно теории Фрейда, в психическом развитии есть момент, в котором есть только влечение к смерти. Однако, столкнувшись с внешней реальностью - производится защитный маневр, влечение к смерти проецируется вовне. Там оно обнаруживает материнскую психику, объект, который связывает влечение к смерти младенца с помощью либидо. После этого в связанном состоянии оно поступает обратно в психику младенца, формируя объекты хорошего качества.
При наличии достаточного количества хороших объектов, психического становится много - мышление продолжает свое развитие, однако, когда мать недостаточно хороша, она не в состоянии связать влечение к смерти, и она отправляет его обратно.
Влечение к смерти, помещенное в аппарат младенца без изменений неизбежно будет приводить к образованию большого количества внутренних объектов, которые будут поедать психическую ткань, создавая невероятной силы разрывы.
Психика и тело
Фрейд отмечал, что именно телу принадлежит главенствующая роль в мыслительном процессе. Его присутствие становится основополагающим для формирования ментальных репрезентаций, потому что он соединяется с репрезентацией объекта, возникающей в результате восприятия, образуя первоначальную смесь влечений, из которой возникает всё разнообразие ментальных репрезентаций. Следовательно, мы можем сделать вывод, что его отсутствие обделяет чем-то очень важным объектные репрезентации, которые нацелены на поиск сообщений, поступающих от тела, для формирования ментальных репрезентаций.
Если эти телесные сообщения, источники влечений, отсутствуют, то работа мысли затрудняется; она как будто теряет ориентир. Фрейд говорит, что в таком случае объекты восприятия остаются непонятыми. Поэтому именно телесные потребности расчищают путь для мыслительного процесса и придают ему направление, смысл. В их отсутствие мышление сводится к бесконечной череде повторений бессмысленного перцептивного опыта.
Согласно подходу парижской школы психосоматики, человек – это психосоматическая единица, функционированием которой управляет психика. Жак Андре пишет о том, что психика и сома два сообщающихся сосуда, и чем полнее один, тем свободней другой. Чем более ассоциативная психика, чем больше продукции она выдает (даже патологической), тем меньше поражается сома (Андре 2022). На сегодняшний день в психосоматической школе выделяется три основных пути совладания перед возбуждением.
Первый – психический: на нем происходит вся ассоциативная деятельность касательно репрезентаций (под этим уровнем понимается вся совокупность как сознательных, так и бессознательных психических процессов).
Второй – поведенческий, у большинства пациентов выражение происходит именно на поведенческом уровне (именно она выходит на передний план в шизоидно-параноидной позиции, в ней нет места мысли и фантазии, активная и гиперактивная жизнь. Этот уровень включает в себя все типы поведения от нормального до девиантного и патологического).
Третий уровень – соматический, выражение на этом уровне совершается в том случае, когда более высокие уровни перестают быть эффективными (появление соматических симптомов и заболеваний).
Аналитики описывали постоянное балансирование, которое происходит между психическим и соматическим и что, если психический конфликт не способен разрешиться, работа вытеснения может приводить к соматическому кризису.
Исследуя клинику психосоматического пациента аналитики французской школы обнаружили специфический разрыв между сознательным Я и бессознательным оператуарного пациента. Пьер Марти в своей работе «О состоянии дезорганизующего Я» обратил внимание, что на то, что этот разрыв приводит не только к изменению способов мышления, но и к сокращению части аффектов и фантазмов в сознательной психической жизни. Мысль становится оператуарной, лишенной аффективного и фантазматического измерений, сами же аффекты в связи с разрывом между сознательным и бессознательным оказываются подавленными и «замороженными», не фигурирующими в поле психических репрезентаций. Это заключение в дальнейшем привело к описанию оператуарного уровня мышления.
Впервые термин оператуарное мышление был представлен в 1962 году, Пьер Марти и Мишель де М’Юзан характеризовали его следующим образом: «… с самого начала подчеркивается, что речь идёт о мышлении, полностью отмеченном печатью негативности: бедность фантазматической жизни, бедность аффективной жизни, бедность символизации, бедность историзации в дискурсе».
Это мышление, которое действует, а не думает. «Оператуарное мышление основано на Супер-Эго, но, если поразмыслить, то мы поймём, что оно не выходит за рамки конформизма. Другими словами, субъект совершенно не способен на что-то большее, чем поверхностная идентификация с правилами, мельком увиденными через несколько персонажей», - пишут авторы. Андре Грин называл оператуарное мышление «бредом без бреда». Это своего рода базовое мышление, скелет. Мышление, которое сводится к фактическому, непосредственному значению. Структура оператуарного мышления напоминает структуру бреда, но при этом отсутствуют элементы бреда и галлюцинаций. Оператуарное мышление не одето в аффекты, фантазмы, индивидуальные репрезентации. Это мышление-скелет, которое строится на непосредственном восприятии.
Когда мышление оживляется ансамблем аффектов, состояний, исходящих от тела, мы можем сказать: «Это мышление принадлежит мне». В случае оператуарного мышления субъект не чувствует, что мышление полностью принадлежит именно ему, что это его мышление. Это мышление всех. Для того, чтобы переживать, ощущать то, что мышление является нашим собственным, нужны аффекты. Таким образом оно приближается к мышлению, основанному только на галлюцинациях. «… монструозное мышление. Оно едва видно и слышно, однако, при всей своей молчаливости, оно несёт в себе мощный потенциал разрушения. Оно стирает изначальную, живую суть мышления. Оно становится не-мышлением. Мышление утрачивает свою изначальную функцию проработки и интеграции жизни влечений для психосоматической единицы, которую представляет человек. У него остается одна положительная сторона - защита «Я», хотя и очень ненадёжная. Оно защищает «Я» от распада его организации, оператуарное мышления используется «Я» как последнее средство защиты», - пишет Смаджа в работе «Картография оператуарного мышления».
Описывая травматическую модель оператуарной жизни, Мишель Фэн создал модель, основанную на ранней бессоннице младенца. Он рассматривает оператуарное мышление как процесс самоуспокоения, направленный на то, чтобы погасить избыток внутренних травматических возбуждений при помощи негативизирующего возбуждения, которое исходит от влечения к смерти. Словно инстинкт смерти зачитывает колыбель инстинкту жизни.
Таким образом, оператуарное мышление – это состояние, которое выражается пустотой в мыслительных и аффективных процессах. Радикальное дезинвестирование, которое приводит к ощущению внутренней пустоты, и, главное, сопровождается мыслительной пустотой с торможением всех репрезентативных способностей. Мышление является результатом психической жизни. А желание лежит в основе мышления. Последний оплот обороны от своей собственной деструктивности.
Дементализация
Психоаналитическая картина соматических пациентов указывает на разрыв между психическим и соматическим, и авторы психосоматической школы сделали вывод, что данный разрыв заставляет обращаться к непсихическим путям и исходам, а именно к поведенческим и соматическим.
Различные авторы смотрели на формирование этого разрыва под разными углами, Пьер Марти говорил о дементализации. Процессе, который соответствует стиранию механизмов ментализации. Дезобъектализирующая функция приводит к тому, что объект утрачивает свои объектные качества, статус объекта. Начинает орудовать деконструирующая сила, которая стирает основы, на которых была построена психическая организация субъекта. Это приводит к ослаблению энергетического сцепления влечений, в результате чего влечения развязываются и высвобождается деструкция.
Описывая процесс дементализации, Андре Грин выделил 2 основных этапа: во-первых, объект лишается его объектных свойств, а затем и сам субъект лишается своих субъектных качеств. Иными словами, сначала устанавливается режим дезобъектализации, затем десубъектализации, расщепление объекта и Эго. Дезобъектализация описывается как следствие раннего травматизма, когда (например, как в случае мертвой матери) происходит деинвестирование объекта. Ф. Дюпарк назвал данный процесс мутилирующим расщеплением. Он описывал травматический резонанс, приводящий к развязыванию влечений, что приводило к стремлению получить разрядку в поведении и описанной выше дезобъектализации.
Если мать недостаточно инвестирует своего ребенка и не способствует достаточному смешению влечений, у того отсутствует первоначальный период позитивного опыта ласки, обязательного для галлюцинаторной реализации. Первоначальное вытеснение терпит крах, и это, по мнению Ж. Швека, есть первое проявление оператуарного функционирования.
Родительское влияние благоприятствует или, наоборот, препятствует развитию. У очень маленького ребенка избыток удовольствия, равно как и избыток неудовольствия, может вызвать травму.
Мать, которая отслеживает физические и психические проявления своего ребенка, чтобы жёстко подавить их, создает невероятной силы разрывы. Такая мать не может стать основной идентичности, так как она не способна трансформировать соматические потребности ребёнка в психические единицы.
Телесные ощущения, состояния тела и первые аффективные проявления не могут стать первым источником самоощущения ребенка, а в следствии заложить основу для формирования его собственной субъектности. Такая мать лишает ребенка возможности их получить. В результате его Эго будет создаваться на основе сомато-психического расщепления, а его психическая организация будет лишена кирпичиков, необходимых для развития ментальных представлений и мышления.
Тогда вместо того, чтобы идти на сближение с миром, младенец, уподобляясь матери идет на отдаление, постепенно диссоциируя от своего тела, от своих желаний, от себя.
Теоретические выводы
Фрейд считал, что расщепление является результатом внутреннего конфликта, где в сознании сосуществуют две установки: одна учитывает реальность, другая игнорирует её в пользу желаний.
В последующем психоаналитики начала рассматривать расщепление как защитный механизм, который помогает младенцу сочетать удовлетворяющие и фрустрирующие аспекты родителей, что и приводит к расщеплению матери на два объекта: хороший и плохой.
Внешняя среда и взаимодействие с объектами в раннем детстве, играют ключевую роль в формировании расщепления и психических защит, Рональд Фейрберн и Мелани Кляйн рассматривали как внешняя среда формирует объектные отношение и то, каким образом тревога и агрессия у младенца возникают в результате фрустрации и неудовлетворённости. Мелани Кляйн описала расщепление как фантазию для разгрузки психического аппарата, где младенец различает «хорошую» и «плохую» грудь, отметив, что расщепление помогает младенцу справиться с амбивалентностью своих чувств и является защитным механизмом.
Агрессивные и деструктивные импульсы тесно связаны с тревожностью, формируя основу для дальнейшего психического развития и защитных механизмов, однако, если фрустрация была избыточной, то дальнейшее развитие психики затормаживается, психотические механизмы закрепляются и уже во взрослом возрасте расщепление помогает человеку справляться с внутренними конфликтами и фрустрацией.
Опираясь на свои наблюдения за психотическими пациентами, у которых расщепление и проективная идентификация проявлялись наиболее ярко, Уилфред Бион отмечал, что такие пациенты часто не способны различать реальность и свои фантазии, а их внутренний мир переполнен агрессией и страхом, проецируемыми на окружающих. Акцентируя внимание на концепциях контейнирования и проективной идентификации, Бион описал состояние «психотической личности», в котором расщепление наравне с проективной идентификации становятся доминирующими механизмами, в результате чего происходят атаки на мышление и аппарат восприятия.
В своих работах Бион подчёркивал, что мать (или терапевт) должна действовать как контейнер для эмоциональных проекций ребёнка. Мать принимает негативные чувства ребёнка, перерабатывает их и возвращает в более управляемой форме, что способствует развитию у ребёнка способности к саморегуляции.
Французская психосоматическая школа, включая таких авторов как Клод Смаджа и Андре Грин, рассматривает расщепление как центральный механизм, связывающий психические конфликты с соматическими проявлениями. Их работы подчёркивают важность символизации, эмоциональной регуляции и объектных отношений в понимании и лечении психосоматических заболеваний.
Грин вводит концепцию «негативности» и рассматривает её как центральный аспект психического функционирования. Он считал, что расщепление может быть связано с негативными аспектами психики, такими как отсутствие или потеря объекта, которые не могут быть полностью интегрированы в сознание и поэтому проявляются через тело.
В своей работе Грин анализировал, как нарушения в ранних объектных отношениях могут приводить к расщеплению. Он считал, что дефицитарные или травматические взаимодействия с первичными объектами (например, родителями) могут препятствовать интеграции психического опыта, что в свою очередь способствует соматизации.
Смаджа считал, что расщепление является центральным механизмом, через который психические конфликты могут проявляться на соматическом уровне. Это означает, что психические страдания могут находить свое выражение в теле, когда не удаётся интегрировать конфликтующие аспекты психики.
Одним из ключевых моментов в теории Смаджа является идея, что неспособность символизировать эмоции и переживания приводит к их прямому выражению через тело. Таким образом, соматические симптомы становятся своеобразной формой «языка тела», когда психические содержания не могут быть адекватно выражены словами или символами.
Тело играет главенствующую роль в мыслительном процессе, соединяясь с репрезентацией объекта и формируя разнообразие ментальных репрезентаций, и представив понятие «оператуарное мышление» учёные Парижской школы выдвинули гипотезу о том, что посредством оперптуарного мышления человек устанавливает контакт с бессознательным на архаических уровнях и по ту сторону первых интегрирующих разработок фантазматической жизни. Исключение тела из процесса влечений приводит к лишению субъективности и к негативизации мыслительных процессов.
Расщепление оператуарного уровня словно разрывает субъективность на репрезентируемую и нерепрезентируемую части. Однако, факт отщепления от себя следов первичного травматического опыта не приводит к его исчезновению. Он заставляет его исчезнуть лишь для сознательной субъективности, он не делает его исчезнувшим для «бессознательной» субъективности в смысле расщепления, которое сохраняет его следы.
Как говорил Клод Смаджа: «нормальное мышление состоит как из восприятий реальности, так и из аффектов, которые придают смысл и наполняют реальность, оно также состоит из личных, индивидуальных фантазмов, которые ассоциативно связываются с аффектами и реальностью. И всё это окружение, среда делают это мышление живым». Конечно, абсолютно нормального мышления не существует. Но мышление, которое мы называем нормальным, словно одето в аффекты, фантазмы, репрезентации. Оно воспринимает и учитывает реальность (хоть она и непознаваема до конца). Если этого не будет, мы попадаем в психоз.